Он не был храбрецом,
Он не стал мудрецом,
Он талантливым слыл,
Он человеком был.
Это не воспоминания и не портретные зарисовки. Это дань отцу, вложившему в меня всё, что имел, отцу, который верой и правдой служил семье. Я помню все его рассказы о жизни, о себе, о семье и пытаюсь не забыть ничего из происходившего. Я не цепляюсь за воспоминания, как это делают те, кто склонен смаковать свои несчастья. Я просто живу ими. Очень люблю своего отца. Человек он был открытый, широкой, доброй души и таланта. Память о нём и его талантах не сотрут никакие годы.
…Лето позади. Всё доживает, торопится, и грустно, что тепло не заберёшь с собой в зиму. Всё дышит спелой осенней красотой. Деревья красуются буйством своих красок и не спешат расставаться с пышными нарядами. Но внезапный порыв ветра безжалостно срывает осеннюю красу. Неугомонные мелкие паучки с невероятной скоростью плетут паутину. Небо пронзительно голубое, высокое, с уходящим ввысь солнцем. Где-то перекликаются гуси, издают прощальный крик стаи журавлей и печально курлычут. Эта праздничная осенняя акварель пробудет недолго, затем краски сменятся на более холодные тона.
А вот вьётся лента дорожки, которая ведёт от реки к дому, усеянная опавшей листвой, высохшей травой, она кажется нескончаемой. В моём воображении вот-вот зашагает отец с застенчивой улыбкой: огромный лоб, зоркие молодые глаза, глаза, которые заглядывают в тайники человеческой жизни, крепкие, не согнутые старостью плечи. Вся наружность под стать его поговорке: будь важен без гордости, а низок без подлости.
Придя в этот мир в осеннюю пору, 20 сентября 1927 года, отец прошёл сложный жизненный путь мужчины длиной в 79 лет и 52 дня. Никогда осень не царила в душе моего отца, в мыслях, чувствах.
Дар разглядеть простого человека
Я родилась, когда отцу было 34 года, и помню его сформировавшимся мужчиной. Он был крепким, сильным человеком, при росте 178 сантиметров держался прямо, не сутулился. Здоровье у него было хорошее. Он выучился на тракториста, стал первоклассным вальщиком. А, кроме того, был гармонистом, лучшим гусятником в округе, благодарным сыном, любящим отцом.
В его умных серо-голубых глазах была глубина и та лирическая теплота, которая определяла его натуру. Он неизменно возмущался человеческой алчностью и жестокостью. Ему было чуждо равнодушие. Умел отличать всё фальшивое в людях.
- Стой, стой, - хрипел Кандырь и бил лошадь по морде. Кандырь разбирался со старым вороным мерином, который его не слушал. Лошадь ржала, задирала голову, нервно переступала, напрягала мышцы шеи под сеткой вздувшихся жил и всё пыталась вырвать узду из рук. - Я тебе покажу! Я те… Стой! Стой!
Эту сцену наблюдало со стороны много народа. Всё происходило в праздничный день.
Кандырь был зол не на шутку. Он хлестал лошадь вожжами. Удар получился очень сильный и, должно быть, пришёлся железным кольцом. Лошадь поднималась на дыбы, разметая чёрную гриву, резко рвалась из стороны в сторону. Взрослые, видевшие эту сцену, не пытались остановить, не хотели связываться… Ребятишки попрятались. Я позвала отца. Отец остановил это битьё, вырвав повод из рук обидчика, забрал коня и отвёл в загон. Убеждать, воспитывать этого человека было бесполезно. Отец никогда не подавал руки Кандырю.
Умел по-детски радоваться, восхищаться, удивляться простым вещам, и в его восхищении никогда не было ничего поддельного. Не кривил душой, ни в одном деле не увиливал в сторону, предпочитал прямой разговор. Не хитрил. Умел негодовать и ненавидеть. Ценил дружбу и умел дружить. Моего отца и Бориса Корсакова связывала крепкая мужская дружба. Это был союз двух умов, пламенных сердец и возвышенных душ, но и, конечно, родство личностей. Они познакомились и сроднились в детстве и пронесли дружбу через годы, вплоть до кончины дяди Бори. «Дружба - это штучная вещь», - повторял отец.
С отцом всегда было легко; общаясь с людьми, он словно глубоко прятал свои заботы и горести. Умел знакомиться, через полчаса разговора знал всю биографию собеседника, находя в обычности судьбы необычные черты. Меня всегда поражало, с каким доверием к отцу, которого они совершенно не знали, люди могли поведать о своей жизни. Он подкупал какой-то глубокой сложившейся в нём задушевностью. Сейчас я могу сказать точно: отец любил жизнь, украшенную чувством.
Отец ко всем относился хорошо. Особенно любил людей простых. «Простой, «ённый» человек» - это была в его устах высшая похвала. Был дар разглядеть простого человека. Был домашним, общительным, доброжелательным, любознательным, неплохим организатором, интересным собеседником. Давал взаймы, иногда без отдачи. Отец мой и по происхождению, и по своему характеру, и по сохранённой в нём народной культуре был истинно русским человеком, гордившимся Россией и проявлявшим русский характер, любившим ширину и даль, русские песни, народные прибаутки, но одновременно склонный к сильным и волевым поступкам.
Любил всё красивое - и в природе, и в поступках человека. Всё, что имеет силу и утверждает жизнь. Имел много слабостей, не без пороков, но с ним всегда было солнечно. Ему было Богом отпущено много талантов.
Обладал талантом благодарного слушателя. Выслушивал вдумчиво, слегка склонив голову набок, похожий на врача, который на основании всех данных должен поставить диагноз.
Великолепный рассказчик. Он говорил на одном дыхании, умело вставляя крепкое словцо. Внимательно и с интересом слушали его люди. Отец часто вспоминал такие малоизвестные сегодня забавы, как сельские кулачные бои на Финахином мосту, которые привлекали всё окрестное мужское население. Помнил много фактов из жизни села.
«Машина по обработке перьев»
Его по праву называли заядлым гусятником. Более 40 лет занимался разведением гусей, и они до конца дней ему снились. Слышу до сих пор его голос: тега-тега-тега…
В пору моего детства эту неприхотливую птицу в Горелом держали многие. Круглый год во дворах слышался гогот. Весной усаживали под кровати по две гусыни, в большие плетёные корзины-кошёлки, где они высиживали яйца. Кровати поднимали и ставили на катки, это делалось для удобства гусынь. Рассаживали и в других потаённых уголках. Ночью, потеряв терпение, одна из них, а то и обе сразу выскакивали из гнезда и принимались с криками гулять по комнате. Сон, конечно же, у всех пропадал. Отцу приходилось вставать и загонять нарушителей покоя обратно, ругая их на чём свет стоит. У всех гусынь были имена.
В один из дней, когда уже становилось теплее, из корзины начинал доноситься тоненький писк, потом голосов становилось больше, и вот уже один за другим на свет появлялись пушистые жёлтые комочки. Никогда не надоедало ему смотреть на чудо - рождение гусят. И вот уже маленькие черные глазки смотрят вверх на меня, предлагая знакомиться.
Выращивать гусей только на первый взгляд дело лёгкое, любому посильное. Кормить гусят - целая наука: яйца, каша, мелкорубленая зелень. В сезон на нашем подворье выводились до 100-120 гусят. Пасли их всё лето, гоняли на луг. Я вдоволь наслушалась историй про этих удивительных птиц. Насмотрелась на их жизнь, которая полна неожиданных волнений и тревог, особенно для гусака-вожака. Под его опекой не только гусыни, но и маленькие жёлтые комочки, гусята, не отходящие ни на шаг от родителей.
- Когда он кормится, охраняя семью, - ума не приложу, - удивлялся отец.
Осенью, в октябре, молодые гуси пробовали крыло и делали первые перелёты по лугу. Это было очень красивое зрелище. А когда выпадал первый снег и наступали холода, начинался забой птицы. Собиралась родня, женщины ощипывали и обрабатывали тушки, по дому летал пух. Отец был скор на руку, всё заканчивалось, прежде чем мы успевали глазом моргнуть. Его в шутку называли «машина по обработке перьев». Мастерицы пели песни, излагали всевозможные рассказы, всё сопровождалось шутками, смехом. Чувствовался душевный подъём. Вечером, уставшие от тяжёлой работы, взрослые устраивали небольшой праздник. Вот такие тёплые воспоминания оставила и в моем сердце эта красивая, сильная птица - вечный спутник моего отца, его кормилец...
Не могу равнодушно слышать крик гусей, пробуждающий далёкие, приятные воспоминания и голос отца, зовущий: тега-тега-тега. Не стало той картины в селе, когда повсюду можно было увидеть ватаги гусей, когда птица своим шумом мешает разговаривать на берегу старой реки…
Потомственный рыбак
…Засучив рукава, он потрошит рыбу и готовит её, посмеивается заранее, зная, что все будут удивляться его искусству. Любил реку Цну. Любил глядеть на прибрежные заросли, на небо, на бегущую воду. «Течёт вода, как само время», - размышлял он вслух. Переживал, что мелеет, зарастает река.
Знал все озёра, затоны. Где, в какое время года, на какой глубине будет клевать рыба. Знал повадки каждого вида, все их особенности. Называл себя потомственным рыбаком. Любил рассказывать о своём отце, моём дедушке, Семёне Емельяновиче Аверине, как об одном из знатоков рыбацкого дела. Дед мой долгие годы работал в артели рыбаком. Был везучим на рыбу. Когда отошёл от дел в силу своего возраста, продолжал пропадать в лесу, на лугу, на реке.
- Март. Я закладываю валенки. Заходит папаня. «Федюшка, пойдём, я много рыбы у Клевного надыбал, бери топор, санки и сенную кошёлку, - вспоминает отец. - До Клевного озера, где обнаружена рыба, недалеко. Оно расположено за огородами. Озеро небольшое, соединяется с рекой Цной. И вот в этом соединении рыбы было так много, что лёд здесь поднялся. Продолбил - рыба кишмя кишит. Прямо из-подо льда я стал руками вытаскивать щук. Щуки как по заказу - от килограмма весом.
Увидев в окно, что на озере собрался народ, прибежал заядлый рыбак Иван Балакрев, сбросил шинель, стал шарить: рядом пробьёт - ничего, по камышам пройдётся - тоже.
Искать рыбу желающих нашлось много. Начали долбить лёд то в одном, то в другом месте. Но никто ничего так и не поймал. Прокомментировать происходящее не взялся никто. «Дай пять, Семён Емельяныч!» С тем и разошлись. А мы с папаней не одну кошёлку рыбы добыли тогда.
Много воды в реке утекло с тех пор, немало рыбы выловлено другими рыбаками, но когда прохожу мимо этого места на озере, я непременно представляю за рыбной ловлей отца и деда.
До сих пор мною бережно хранятся оставшиеся рыбацкие снасти: хитрые сети, ловушки, вентеря, закидушки, грузила, нерета, сочки, боты, изготовленные отцом и дедом.
Папины песни
Отца невозможно представить без гармони. Не раз приходилось наблюдать совместную игру отца и его друга Бориса Позднякова на гармонях. Раздавалась разухабистая «барыня», поспевала «рассыпуха», сменяла «матаня», а любили больше всего исполнять «канарейку».
Гармонь играла. И не грустное что-то, а незамысловатое, резвое и беспечное. У отца был чистый голос. В разухабистых и озорных звуках не было никакой непристойности. Игровые мелодии сменяли песенные мотивы. Обязательно исполнялись песни «Здравствуй, земля целинная!», «Шумел камыш», «Васильки».
Со стороны они смотрелись как два очень увлечённых, с головой погружённых в свой мир творчества человека. Для меня это было несколько забавно, особенно, как они по-детски радовались после завершения работы над мелодией. Папины песни, игра на гармони, сочинённые им частушки звучат во мне до сегодняшнего дня: «Своей дочке Валеньке скатал сегодня валенки, ходит Валя в валенках самых-самых маленьких». А слова песни: «Доченька, моя доченька, ясные твои оченьки, как я люблю тебя», - постоянно в моей памяти.
Не одного человека научил игре на гармони. Гармонь всегда любил и ценил, относился как к близкому родственнику. «Она будет петь до тех пор, пока её будут любить», - говорил отец. Сейчас стоит без дела гармонь, а музыка - ушла…
Продолжение статьи читайте в газете "Притамбовье" от 23 апреля
