В Тамбовской области продолжат исследовать русский народ

В августе этого года на территории Тамбовской области стартует летняя этнографическая школа «Село Вирятино в прошлом и настоящем: 70 лет спустя». Её участниками станут студенты, магистранты и аспиранты из ведущих научных центров — Института этнологии и антропологии РАН, РГГУ, ТГУ имени Державина, ТГМПИ имени Рахманинова. Это не просто очередной образовательный проект. Это — возвращение к известному в научных кругах этнографическому исследованию тамбовской глубинки середины XX века. Зачем сегодня изучать русскую деревню? Почему выбор снова пал на село Вирятино? Об этом РИА «ТОП68» рассказал  заведующий отделом русского народа Института этнологии и антропологии РАН Алексей Новожилов.

Тамбовское Вирятино как уникальная база для этнографов

— Алексей Геннадьевич, почему этнографическая школа будет организована именно в Вирятино?

— Выбор не случаен. Наш институт сейчас выполняет поручение президента по крупномасштабному изучению русского народа. Центральный федеральный округ выбран как самый «русский» — здесь большинство областей мононациональны. Но есть и другая причина — мы хотим сохранить преемственность. В конце 1940-х годов, когда в институте только формировался отдел русского народа, его руководитель Павел Иванович Кушнер задумал провести комплексное исследование одного села. Нужен был «полигон» — место, где можно было бы проследить все стороны жизни крестьянства: от экономики до семейных обрядов. После долгих поисков остановились на Тамбовской губернии — самой мононациональной, без примеси других национальностей. А внутри области — на селе Вирятино Сосновского района.

И вот, начиная с 1951 года, в течение восьми полевых сезонов сотрудники нашего отдела буквально «жили» в Вирятино. Они работали в местных и центральных архивах, изучали земские статистические материалы, опрашивали старожилов, фиксировали каждый дом, каждый предмет быта.

— И каким был результат?

— Результатом стала монография «Село Вирятино в прошлом и настоящем» (6+). Это 41-й том «Трудов Института этнографии» (новая серия), вышедший в 1958 году. Книга уникальна по глубине. Она охватывает период с пореформенных 1860–1870-х годов до колхозной современности тех времен. Структура строгая: экономика, материальный мир (жилище, одежда, орудия труда), духовный мир (праздники, обряды), социальная организация, семейная жизнь. Но есть и особенности. Кушнер был не столько классическим этнографом, сколько преподавателем Коммунистического университета, которого интересовали общественные формы. Поэтому в книге много внимания уделено классовому расслоению, арендным отношениям, эксплуатации. Причём они показывают нешаблонные вещи: например, что бедняки часто сдавали землю в аренду богатым, потому что сами не могли её обработать, а богатый обрабатывал и делился урожаем — иначе участок просто зарастал. А вот классических этнографических деталей — орудий труда, севооборотов — относительно мало. Зато замечательно описаны детали материального мира: как крестьяне переходили с деревянных изб на кирпичные, какие элементы городской одежды перенимали в первую очередь, как перестраивались общественные пространства. И это не просто «построили новый клуб» — а как построили, из каких материалов, кто строил.

Новый виток: зачем нужен «второй вирятинский том»

— Прошло 70 лет. Что заставило вас вернуться к этому материалу?

— Когда мы запускали федеральный проект по ЦФО, сразу возникла идея: а почему бы не «поднять» всё вирятинское наследие? Мы решили опубликовать полевые дневники экспедиции, организационные материалы, неопубликованные интервью — сделать своего рода «второй том», уже источниковедческий. Но мой учитель говорил: «Этнограф, который не ходит в поле, — не этнограф». Нельзя изучать дневники, не увидев место своими глазами. Так родилась идея выездной школы. С одной стороны, московские исследователи, работающие над этим архивным томом, должны побывать в Вирятино, почувствовать пространство. С другой — мы хотим привлечь тамбовских студентов. В Тамбове всегда была сильна историческая школа, но системной этнографии как научной дисциплины не сложилось — были отдельные энтузиасты. Школа даст им методику, интерес, перспективу.

— Школа пройдёт на базе села Атманов Угол, с выездами в Вирятино и Моршанск. Почему не прямо в Вирятине?

— Инфраструктурные причины. Мы планируем полевые выходы в Вирятино, а также участие в фольклорно-этнографическом фестивале «Атмановские кулачки» — это уже бренд. Главное, чтобы студенты ощутили живое полевое общение, записали рассказы старожилов, увидели, как село изменилось физически.

— А есть планы написать третий том — о современном Вирятино?

— Это моя мечта. Глубина памяти в селе достаточна: есть люди, которые помнят 1960–70-е годы, а документацию мы можем получить через администрацию. Вопрос только в авторском коллективе и финансировании. Но если энтузиазм местных учёных и московских коллег совпадёт — такой том вполне реален. Представьте: у нас будет непрерывный исследовательский коридор в 150 лет! От земских статистиков 1880-х до наших дней. Это уникально.

Почему русский народ — «белое пятно» отечественной науки

— Вы сказали, что русские недоисследованы. Но ведь о них написаны горы книг?

— Горы книг — но они либо общие, либо фрагментарные. Посмотрите на историю этнографии. Первый этап — общие описания «русского народа вообще» (XIX век). Второй — появление отдельных собирателей (Киреевский, Якушкин, Зеленин), которые фиксировали локальные материалы, но бессистемно. Третий — советские масштабные обобщения: «Русские. Историко-этнографический атлас» или «Этнография восточных славян», где брали один элемент культуры (скажем, тип жилища) и смотрели его распространение на всей территории. Это дало карту, но не дало живого человека. Сейчас мы входим в четвёртый этап: мы не ищем абстрактного «русского», а берём конкретные локальные сообщества и изучаем их целиком — как они живут сегодня, как они изменились. И тут выясняется шокирующая вещь.

— Что именно?

— В советское время в каждой автономной республике (татарской, башкирской, кавказской) был свой институт истории, языка и литературы с обязательным отделом этнографии. Там изучали каждую семью, каждый аул. А в сугубо русских областях таких центров не было вообще. Единственные очаги — Русский Север (Архангельск, Вологда), Кубань и Сибирь. Вся центральная Россия, включая Тамбов, Орёл, Рязань, — белое пятно.

Я приведу пример: моя экспедиция в Орловскую область в 2003 году была первой этнографической после 1928 года! 75 лет перерыва. А ведь это исконные русские земли. И это не потому, что учёные не хотели — объект огромен, а ресурсов не хватало. Когда в отделе выбирали, куда ехать в следующем году, это была лотерея: запад, восток, север? В итоге 40 областей остались за бортом.

Мемы, стереотипы и реальность: что даёт локальный подход

— А как же знаменитые «тамбовский мужик» и «тамбовский волк»? Это же часть национального фольклора.

— Да, это мощнейшие локальные мемы. Лингвисты изучают их как часть идентичности. Но для нас важно другое: когда мы берём конкретное село, мы уходим от субъективных обобщений. В краеведении часто так: один энтузиаст собирает вышивку из Моршанского уезда, другой — песни из Кирсановского, третий — предания из Воронежской губернии. И всё это плюсуют в «тамбовскую культуру». А мы говорим: нет, мы берём Вирятино и фиксируем, что здесь было на самом деле. Было — значит было, не было — не было. Это честная наука. При этом локальные различия огромны. Я сам из Петербурга, работаю в Сибири — чувствую себя там комфортно, но понимаю, что сибиряки иначе воспринимают себя. У них есть устойчивое понятие «сибиряк» как отдельная идентичность. А на вопрос «ты сибиряк?» многие отвечают: «Я из Сибири», — и через день в Питере забывают об этом. Это требует изучения.

Современная деревня: не умирает, а трансформируется

— Сейчас много говорят о вымирании села. Это так?

— С моральными оценками надо быть осторожнее. Да, где-то поля зарастают, люди уезжают. Но это не трагедия, а естественный процесс. В Архангельской области, где я общался с местными краеведами, они сокрушались: поля заброшены. Я им сказал: «Вы радуйтесь! До какой степени нужно было довести русского мужика, чтобы он пахал тундровые земли с летом в два месяца? Теперь он может поехать в Тамбов или Белгород и вести нормальное сельское хозяйство». Это не гибель, а переток населения туда, где комфортнее. Но есть и новые феномены. Например, «дальнее Подмосковье»: тамбовские районы уже называют так, потому что сюда массово приезжают москвичи, покупают дома, выходят на пенсию или просто ищут тишину. Есть такое понятие — РУР-урбанизация (rural-urban): сельская местность, но с городскими стандартами жизни. Люди хотят жить в деревне, но с интернетом, газом, современной сантехникой. Они не будут ходить в сарафанах и топить печь — они покупают электрические хлебопечки. Это новая реальность, и её никто не изучает.

— Кто станет участниками этнографической школы?

— Мы приглашаем студентов Тамбовского госуниверситета, музыкально-педагогического института. Также будут коллеги из Москвы, которые готовят архивный том. Важно, чтобы местные ребята увидели, что этнография — это не скучное копание в старине, а живая работа с людьми, с современностью. Им предстоит проводить интервью, фиксировать обряды, фотографировать. Мы планируем круглый стол в Тамбове по итогам, где будут обсуждаться первые результаты.

— Каким вы видите конечный результат этого проекта в целом, не только школы?

— Глобальный проект рассчитан на три года. Мы должны написать работу, где будут отражены общие тенденции развития русского народа, образы будущего. Но за три года объять необъятное невозможно. Поэтому главное сейчас — определиться с методами: что именно изучать? Праздники? Религиозность? Семейную структуру? Мы должны найти те явления, которые дадут ответ на главный вопрос: кто мы сегодня? И здесь Вирятино — это не просто село. Это символ. Ведь у нас есть возможность создать непрерывную модель развития одного места с 1880-х годов по наши дни. Мы восстановили по земским данным границы усадьб, проследили, как менялась застройка. Если мы продолжим этот ряд с помощью кадастровых карт, у нас будет уникальный материал для исторической демографии. Это дорогого стоит.

— И последнее: какой след, по-вашему, оставит эта школа в истории Тамбовского края?

— Если нам удастся вдохновить молодёжь и создать традицию системных этнографических исследований в регионе — это будет наш главный вклад. Тамбовская область всегда была «в тени» больших научных центров. А теперь у неё есть шанс стать пионером в обновлённой этнографии русского народа. Ведь не зря говорят: тамбовский мужик — он особенный. И мы хотим понять — в чём именно.