Антрополог Егор Китов: Тамбовская область – это целина для археологов

Немногие знают, что в Тамбове базируется крупнейшая российская археологическая организация Межрегиональный центр археологических исследований (МЦАИ), который проводит изыскания в самых разных регионах страны. Правда, в основном эти работы проводятся по заказу коммерческих организаций, занимающихся строительством тех или иных объектов. Накануне нового археологического сезона РИА «ТОП68» решило выяснить, чем занимаются тамбовские археологи сейчас и какие удивительные открытия они сделали за последние годы.

Наш собеседник — руководитель МЦАИ, кандидат исторических наук, антрополог Егор Китов. Бывший военный лётчик, он в разное время был сотрудником и работал на раскопках музея-заповедника Аркаим, затем в Казахстане и Средней Азии. А ныне руководит археологическим центром, который ведёт работы от Калининграда до Челябинска.

По его словам, тамбовская земля — настоящий археологический «пирог», где слои каменного века, бронзы, сарматов, славян и Золотой Орды лежат вперемешку. Но изучен этот пирог, по словам ученых, лишь на малую толику. О том, как современная наука стирает границы между континентами и эпохами, почему черепа древних людей неотличимы от наших, где искать тамбовский Аркаим, и зачем российские археологи сегодня едут к талибам, и пойдет сегодняшний рассказ.

— Егор, начнем с главного философского вопроса: что археология дает нам, современным людям, сегодня? Для чего мы копаем землю в поисках древних черепков?

— Если отвечать коротко и честно: мы очень мало знаем о своем прошлом. Большая часть истории человечества — это бесписьменная история. У нас нет летописей, нет хроник, нет документов, которые бы рассказали, что происходило на той или иной территории в эпоху бронзы, в раннем железном веке или даже в золотоордынский период, если брать наши степи. Единственным источником информации здесь становятся вещи, которые остались в земле. И это не только артефакты. Археология сегодня — это огромный комплекс смежных дисциплин. Мы, археологи, выступаем поставщиками материала. А дальше с ним работают антропологи, генетики, почвоведы, специалисты по радиоуглеродному анализу и изотопам. Именно этот симбиоз дает нам ту информацию, о которой еще 30–40 лет назад нельзя было и мечтать.

— Давайте тогда сразу разберем этот симбиоз на примерах. Что конкретно можно узнать? Обыватель мыслит категориями «нашли меч — значит воевали», «нашли горшок — значит варили кашу». Что тут может быть сложного?

— Даже горшок — это огромный пласт информации. Керамика может рассказать о технологических традициях, а их изменение — о смене населения. Пришла новая группа людей — они начали лепить горшки по-другому. Это видно. Антропология, которой я занимаюсь профессионально, изучает самих людей. Мы смотрим на черепа (краниология), на длинные кости (остеология), на зубы (одонтология). Это позволяет восстановить физический облик, понять, смешивалось ли население с пришлыми группами, были ли миграции. Мы видим патологии — чем люди болели, какой образ жизни вели, насколько тяжелым был их труд. Степень износа костей может рассказать о физической активности.

Но самое интересное начинается, когда подключаются «физики». Радиоуглеродный анализ дает нам абсолютную дату. Изотопный анализ костей может рассказать о рационе питания человека — что он ел, мясо или рыбу, растительную пищу. Более того, по микроэлементам в костях можно определить, где человек вырос и сформировался. Если у нас есть карта изотопного состава почв, мы можем сказать: «Этот человек родился и вырос здесь, а этот пришел откуда-то из предгорий, потому что у него другой химический состав костей».

— Это уже похоже на детектив или на сериал «Кости», где эксперты по останкам определяют всю биографию человека.

— (Смеется) Да, в свое время этот сериал был очень популярен. Конечно, там много фантастики, но тренд задан верно. Мы действительно к этому идем. Весь мир идет. Кости стали источником такого объема данных, о котором мы раньше и помыслить не могли. Возьмем палеогенетику. Мы можем выделить ДНК из древних останков, определить родство, увидеть миграционные потоки. У меня был показательный случай.

Палеогенетики изучали захоронение под курганом в Нижнем Подонье. Это был человек монголоидного облика. И оказалось, что его прямой предок в двенадцатом поколении был похоронен на территории Монголии. То есть мы наглядно видим этот импульс с востока, растянувшийся во времени. Или другой пример, не с людьми, а с паразитами. При анализе грунта из области таза погребенного иногда находят яйца паразитов, которые не встречаются в данной местности. Например, в степном Поволжье находят паразитов, характерных для Центральной Азии или Монголии. Это значит, что человек пришел оттуда, заразившись там, возможно, от рыбы, и умер здесь. Мы можем нарисовать прямую стрелку миграции, не имея никаких письменных источников.

— Это все разрушает стереотипы. Многие считают, что предки жили изолированно, сидели по своим углам и никуда не двигались. А выходит, что мир и тогда был тесен.

— Для нас, историков и археологов, в этом нет открытия. Мы всегда знали, что связи были. Но для обычного человека, особенно когда ты показываешь ему карту и говоришь: «Вот здесь, в нашем регионе, найдена вещь, сделанная за тысячу километров отсюда, а этот человек — потомок выходца из Монголии», — это действительно переворачивает сознание.

— Перейдем к вашей личной истории. Как военный летчик стал археологом-антропологом?

— История простая. Мы переехали из Средней Азии, из Таджикистана, где шла гражданская война. У родителей была большая библиотека, я много читал. В детстве мне попалась книга про затопленные пещеры и античность. Я ею загорелся и решил, что буду археологом или военным. Хотел заниматься изучением славян. Но когда переехали в Россию, в Балашов, поступить на истфак сразу не получилось. Рядом было военное училище, денег на поездки в Саратов не было, и я пошел в военное. На первом курсе у нас был преподаватель философии, который недавно защитил кандидатскую по истории Древнего Китая в Институте Востоковедения РАН. Его научный руководитель сказал ему, что для докторской ему надо заниматься археологией, он договорился с местным археологом, и в училище организовали кружок. Как раз я и поступил на первый курс в этот момент и записался первым. Так и пошло. На четвертом курсе пытался поступить на истфак в Самару — не срослось, в полку на практике разбился самолет. На пятом поступил. Учился заочно, параллельно служил, потом перевелся в Челябинск, где экстерном окончил вуз, уже работая сотрудником музея-заповедника Аркаим. Затем поступил в аспирантуру Института этнологии и антропологии РАН по антропологии. Так из армии я уволился, а в академии наук остался.

— Как из Челябинска и Аркаима вы попали в Тамбов? И чем вообще сейчас занимается ваша организация?

— У нас одна из самых крупных археологических организаций в стране, если говорить о частных компаниях. Мы работаем по всей России: от Калининграда до Челябинска, от Курской области до Северного Кавказа. Основной объем работ — это Поволжье, особенно Нижегородская область. Там мы проводим масштабные раскопки в Нижнем Новгороде, Арзамасе, Городце. Но наш офис и основной костяк специалистов базируются в Тамбове. Тамбовская область — наша домашняя территория, хотя хозяйственных работ здесь мало, и изучаем мы ее, к сожалению, не так активно, как хотелось бы.

— Что сегодня представляет собой археологическая карта Тамбовщины? Что мы знаем о древней истории края?

— Тамбовская область — очень интересный регион с точки зрения географии. Здесь смыкаются две ландшафтные зоны: степь и лесостепь. С севера сюда заходит лесной «язык», связанный с мордвой и финно-угорскими племенами. Через нашу территорию проходили границы разных культур и миров. Здесь есть памятники всех эпох: от каменного века до позднего Средневековья. Проблема в том, что регион очень слабо изучен. Несмотря на небольшие размеры, у нас есть целые районы, где археологические памятники можно посчитать буквально по пальцам. Это практически «белое пятно». В советское и постсоветское время здесь работали экспедиции Института археологии РАН, воронежские археологи, наши местные археологи. Они копали абашевские курганы эпохи бронзы. Именно там они нашли псалии — детали конской упряжи, использовавшиеся в древних колесницах.

Копали здесь и славянские памятники, и неолитические стоянки. Но, к сожалению, многое из того, что нашли тогда, не получило должного изучения современными методами. Нет радиоуглеродных датировок, не сохранилась антропология. Многие руководители тех экспедиций скончались, и преемственность во многих случаях прервалась.

— Вы сказали «памятники всех эпох». А что из этого может увидеть простой турист или краевед? Ну, кроме Тамбовского вала?

— Тамбовский вал — это, безусловно, самый известный объект. Но давайте перечислять дальше. У нас есть раннеславянские памятники первой половины I тысячелетия нашей эры. На юге области археологи нашли поселения ранних славян, и неолитические стоянки на дюнах. Если мы говорим об эпохе бронзы, то несколько лет назад мы сами проводили исследование на севере Саратовской области, прилегающей к нашему региону. Там благодаря расшифровке старых аэрофотоснимков мы нашли укрепленное поселение. Оно оказалось очень похоже на один из памятников знаменитой  «Страны городов» — это памятники Аркаимского горизонта в Челябинской области. То же время, два ряда укрепленных стен, расположение внизу, у реки. Я практически уверен, что подобные поселения есть и в Тамбовской области. Просто их очень сложно найти из-за долгой и высокой распашки земель и отсутствия системных разведок. Если говорить про ранний железный век, то у нас есть крупные, так называемые «царские», сарматские курганы. Есть прекрасные средневековые памятники, связанные с мордвой и Золотой Ордой. Например, мы копали поселение золотоордынских времён под Котовском. Там, скорее всего, жила мордва, входившая в состав Золотой Орды. Нашли остатки больших жилищ, много керамики. Изучать здесь можно бесконечно.

— А как организуются раскопки сейчас? В основном это «хоздоговорные» работы там, где строят трубопроводы или дороги?

— Да, большую часть наших работ составляют именно хозяйственные договоры. По закону любое строительство — дорога, газопровод, здание — на территории, где могут быть древности, должно сопровождаться археологическими раскопками или наблюдениями. Это называется спасательной археологией.

Мы должны изучить памятник, чтобы спасти информацию до того, как он будет уничтожен стройкой. Научные раскопки, те, которые проводятся исключительно ради науки, у нас, к сожалению, редки. Мы стараемся их проводить для повышения квалификации сотрудников, но это не основной вид деятельности.

— И вот в ходе таких «спасательных» работ в Нижнем Новгороде, вы, кажется, сделали сенсационные находки. Расскажите про боевую маску из Городца.

— Да, это одна из самых ярких наших находок. Городец — уникальный город. Это фактически «малая Рязань». Он был уничтожен Золотой Ордой и долгое время не отстраивался, поэтому весь современный Городец стоит на мощном слое древнерусского города. Мы нашли там боевую полумаску.

Это часть шлема, железная личина, которая закрывала верхнюю часть лица. У нее есть отверстия под бармицу — кольчужную сетку, защищавшую шею. Самое удивительное, что у этой маски нет прямых аналогов среди древнерусских находок. Мы показали ее специалистам по вооружению, они очень удивились. Такие маски есть на рисунках тяжеловооруженных европейских всадников, рыцарей. Как она попала на Волгу? Была ли привезена из Европы или сделана местным умельцем по западным образцам — загадка. Кстати, на маске есть вмятина, похожая на след от рубящего удара. Возможно, она побывала в бою. Реставратор сказал, что на ней видны следы серебра — возможно, она была богато украшена. Вещь, безусловно, статусная, принадлежала знатному воину.

— Вы рассказывали, что случайно нашли старинное лютеранское кладбище в Нижнем?

— Это в позапрошлом году. Копали в Нижнем Новгороде и наткнулись на странные захоронения. Сначала думали, что это мордва, но обряд был необычным. Начали поднимать архивы и нашли, что в этом месте, на берегу, который давно осыпается, в XVIII веке стояла лютеранская церковь, а при ней было кладбище.

Все сомнения развеялись, когда на груди одного из погребенных мужчин нашли большой мальтийский крест из бронзы. Гробы истлели, остались только гвозди, и крест, видимо, упал с крышки на грудь. Там же мы нашли комочки ткани. Пригласили специалиста по средневековому костюму из Института археологии, она их расчистила и развернула. Оказалось, это золотное шитье — украшение ворота русских рубах. Таких вещей известно всего несколько десятков, и все они происходят из храмов и каменных саркофагов, а не из обычных грунтовых могил. И рядом с этим русским шитьем она нашла европейское золотное шитье, переделанное для женских головных уборов. Мы поняли, что это за люди. Это были немцы и европейцы, которых Иван Грозный переселил из Дерпта (современный Тарту). Возможно, среди захороненных могли быть и те, кто строил первые боевые корабли на Волге. Это были специалисты высокого статуса и богатые люди. Они хоронили своих детей и взрослых в лучших одеждах, с европейскими традициями, но с элементами русской культуры, в которую они уже погрузились. Мы вскрыли около трех сотен таких захоронений, они лежат, ждут своего антропологического исследования.

— Вы упомянули, что работали по всей стране и даже за ее пределами. А сейчас работаете над диссертацией. О чем она?

— Тема моей диссертации — антропология ранних кочевников Центральной Азии (примерно VII–VI век до н. э. — IV век н. э.). Я долгое время работал в Институте археологии имени Маргулана в Казахстане, создавал там антропологическую лабораторию, потому что с антропологией там были большие проблемы. Объездил, наверное, весь Казахстан, работал в Киргизии, в Узбекистане, в Каракалпакии. Накопилось огромное количество материала, вышло множество научных публикаций по разным темам. Теперь это все нужно обобщить в работе.

— В этом контексте не могу не спросить про Афганистан. В прошлом году вы туда ездили. Какова сейчас ситуация? Талибы* пускают археологов?

— Мы ездили в Афганистан, были в Кабуле и Мазари-Шарифе. Хочу сказать, что страна очень изменилась по сравнению с тем, что мы знаем из новостей. Те талибы*, которые сносили статуи Будды, и те, кто сейчас управляет страной, — это, как мне показалось, большая разница. Одно дело бороться за власть, другое — управлять государством. Мы пробыли там неделю и ни разу не слышали выстрелов. Местные говорят, что с терроризмом борются очень жестко и терактов стало значительно меньше. Блокпостов много, но они скорее для контроля. Нам сказали: «Раньше мы не могли выехать из города без охраны, а сейчас можем свободно проехать в любой конец страны». Отношение к россиянам очень доброжелательное. Что касается повседневной жизни — женщины ходят в рестораны. Они, конечно, в платках и традиционной одежде, но никакой «полной закрытости» я не видел. По ощущениям я попал не в страну ужасов, как нам часто пытаются навязать из соцсетей и интернета, а куда-то в Средней Азии, в глубинку Таджикистана или Узбекистана, где сильны традиции, но нет жестких рамок. Археологам работать можно. Восстанавливаются музеи, вернулась французская археологическая миссия (они работают там с первой половины XX века). Там уникальные памятники, перекресток цивилизаций, кочевники и земледельцы. Там находится знаменитое Бактрийское золото, раскопанное нашим соотечественником. Там огромное количество нераскопанных памятников разных эпох. Это невероятно интересное место для археолога.

— И последний, традиционный вопрос, который читатели газеты задают археологам. Находите ли вы сокровища?

— Если вы про золото и драгоценности, которые можно продать, то такие находки можно пересчитать по пальцам. За всю мою практику — раз-два и обчелся. Мы редко их находим. Проблема в том, что ценность археологическая и ценность обывательская лежат в разных плоскостях. Для меня и для науки сокровище — это, например, та боевая маска из Городца. Она бесценна как источник информации. Или мусорная яма средневекового горожанина. Обычный человек скажет: «Фу, мусор, битые горшки, кости». А для нас этот «мусор» — важнейший источник: по костям животных мы определяем рацион, по золе — ремесла, по обломкам керамики — торговые связи. Поэтому когда меня спрашивают про клады, я отвечаю так: самые информативные «клады» для археолога — это древние помойки и мусорки. Там — настоящая, непричесанная жизнь.

*Организация признана в России террористической и запрещена.