Страх как жизнь

« Город на Цне » от
Среда, 3 августа, 2011 (Весь день)
792

Посвящается моей бабушке Ксении Егоровне Краснослободцевой

 

Мне было лет пять, не больше, но я уже почти все знал о смерти.
В моей памяти остались обрывки неясных детских воспоминаний, разговоры взрослых, размытые очертания икон, перед которыми усердно молилась моя бабушка  —тамбовская крестьянка.
Такой молитвенницы я больше не встречал. Утренние и вечерние, молитвы в продолжение дня, многие псалмы она запомнила еще в детстве, вслушиваясь в воздыхания своей матери Прасковьи в холодном закуте тесной избы- пятистенки. Бабушка переняла у родительницы и манеру креститься, но она не была похожа на схимницу, как её сестры, высохшие на степном ветру, с заостренными носами, в черных крестьянских одеждах и огромных калошах.


Бабушка пошла в своего отца Егора — такая же круглолицая, сероглазая, с круглым носом. Она никогда не носила черного платка. Но если горе приходило в наш дом, на её лице появлялась тень… Так порывистая тень облака падает на землю, скользя по травам, крышам домов, лицам людей... Но стоит темному пятну соскользнуть в овраг, тут же появляется солнце, просвещая каждую прожилку на листе березы. Чудно смотреть на такой лист с земли:  тогда кажется, что он изнутри светится.


Таким свечением было озарено лицо бабушки, когда она приходила домой после Причастия. В ней словно теплилась незримая свеча, и свет от неё прогонял все тени на лице. Она смотрела на меня каким-то обновленным взглядом. В ней не было никакой усталости, несмотря на возраст, изнурительный пост, почти трехчасовую службу в душном храме. Она развязывала маленький узелок, и на иссохшей старческой ладони появлялась просфора.


— Ты завтракал? — спрашивала меня.
Я лукаво мотал головой и разламывал просфору на две части. Сначала вдыхал хлебный дух, а уже затем внимательно разглядывал круглую, с крестом и какими-то непонятными мне знаками, корочку. Но это занятие было недолгим. Я подставлял к подбородку левую ладонь, как учила меня бабушка, и начинал жевать упругий и пресный хлеб. Потом влажным языком клевал солоноватые складки своей ладони, отыскивая упавшие крошки просфоры. Пока я ел, бабушка меня крестила, широко водя по воздуху сложенными в щепоть пальцами.
Почему я запомнил этот незначительный эпизод жизни? Кто теперь знает?

Память сродни дереву. Какие-то листы ветер обрывает раньше, какие-то позже. До тех пор он будет рвать беспомощные листья, пока полностью не оголится душа. Может быть, в этой просфоре сокрыт вкус моего детства? Или вкус самой жизни? В ту пору этот кусок хлеба не был взбрызнут горько-сладким, пьянящим вином человеческих страданий...
Бабушка была неграмотной. Бывало, она пыталась прочитать что-нибудь, водя по строке полусогнутым указательным пальцем. Но беспомощные звуки: мы, пы, ши, ры не хотели складываться в осмысленное слово. Так же мучительно ставила она подпись под каким-либо документом — брала в щепоть, как и крестилась, шариковую ручку и неуверенно скользила по листу бумаги, боясь запутаться в заученном узоре.
Удивительно, как эта неграмотная женщина смогла уразуметь истинный дух Православия. Но жила она больше преданиями тамбовской деревни, теперь уж канувшей в Забыть-реку. Деревенька, Каменный Брод, её колыбель жизни. Здесь она слышала первый крик своих новорожденных детей, плач соседки-солдатки, посвист стальных клинков антоновских головорезов, скрип телеги, проклятия раскулаченных семей, обреченный стук по большаку солдатских сапог, шорох степной травы, тишину звездного неба… Помню, как она расчесывала свои густые пряди цвета дровяных углей гребнем, сделанным деревенским мастером из конского копыта, и наматывала выпавшие волосы на большой палец левой руки. За всю свою долгую жизнь она не выбросила ни один волосок.
— За каждый перед Богом придется отвечать, — говорила она и прятала безжизненные нити в батистовый лоскут. Он хранился в смертном узле.

Я помню этот страшный узел. Его можно было найти в старом комоде, где обитал её немногочисленный скарб. В узле было все необходимое: бумажный черно-белый венчик, небольшая иконка Спасителя, белое покрывало с рисунком Голгофы... Время от времени узел распухал. Однажды в нем появились брюки и рубашка, сшитые бабушкой вручную из тонкой хлопчатобумажной ткани. На рубашке нелепо блестели металлические солдатские пуговицы с изображением серпа и молота. Они перекочевали сюда с моего выходного солдатского кителя, забытого на вешалке.
— Зачем тебе все это? — недоумевала моя мама.
— Ванятке на том свете отдам. Его ведь, говорят, голым так и похоронили. Небось, там так и ходит — неодемши. Узел со мной в гроб положь. Не забудь, — беззубым ртом шепелявила бабушка.
Ваняткой звали её первого мужа. О нем она почти не рассказывала. Только изредка ходила на Воздвиженское кладбище, где давно сгнил крест, а вместе с ним и имя раскулаченного, крутого норова мужика, ненавидевшего большевиков, сгинувшего в 20-е годы двадцатого века. Он успел народить четверых детей, но все они умерли еще в младенчестве.

Молилась бабушка тихо, почти беззвучно, только иногда более ясно прорывалось из её увядших и пересмякших уст:
— Во имя Ца, Сына и Святаго Духа.
Я не мог понять первое слово. Но почему-то не расспрашивал бабушку о том, что означает этот короткий чуть свистящий звук…
Может быть, уже тогда понимал, что в жизни есть могущественный и казнящий Бог с непостижимым Именем?..


Когда я оставался один в небольшой длинной комнате семейного общежития, где семнадцать лет я прожил с бабушкой и родителями, часто подходил к самодельным окладам и вглядывался в лики святых. Что-то манило меня в этот угол, где огонёк лампады откликался на малейшее движение воздуха. Здесь надо мной возвышались иконы, привязанные бельевой веревкой к трубе отопления. Я залезал на скрипучую деревянную табуретку и рассматривал бумажную икону Благовещения. На Богородице был платок красного цвета, завязанный по-крестьянски. Так покрывают голову женщины в поле, защищая от пыли лоб и шею. Одета Богородица была в простое темное длинное платье. В одной руке застыло веретено, в другой нить. Богородица на минуту отвлеклась от повседневной работы. Она смотрела куда-то в сторону, задумавшись над тем, что Ей сказал этот белый ангел, воспаривший с правой стороны… Что-то было решено, обговорено, что-то уже произошло без моего ведома и участия. Но что?


Я чувствовал необъяснимый страх, неизбежность и одновременно бессилие. Моя детская душа словно оказалась в закрытых сенцах заброшенного дома, и мои глаза никак не могут привыкнуть к непроглядной темноте.
Уже потом понял, что это был страх смерти.

Это же чувство ощутил я в Покровском храме, когда бабушка взяла меня на службу. Народ в церкви — старухи-вдовы в черных, широких юбках и белых миткалевых платках — стояли плотными рядами. Уже тогда Православие держалось на бабьих плечах, привыкших к тяжести мешков и лошадиным хомутам. Они смиренно клали поклоны, еще больше округляя согбенные жизнью спины, поминали своих мужей и сыновей, чьи кости разбросаны по лицу изрытой земли.


Когда старухи шумно падали на широкие доски церковного пола, передо мной открывалось прокуренное ладаном пространство храма. В густоте серовато-белого дыма застревали лучи утреннего солнца. Тощие восковые свечи под иконами плавили воздух, на бедном иконостасе потемневшие лики святых мутно поблескивали, раскрасневшийся дьякон бестолково гремел кадилом… Вспоминаю Распятие. В середине креста как бы детской рукой был написан в полный рост распятый Христос. Обмякшее тело Спасителя воспарило над грудой черепов, вырезанных из дерева и отшлифованных до блеска старческими ладонями у подножья креста.
Потом видел, как по очереди женщины подходили к Распятию и клали морщинистые руки на выступающие части черепов, чтобы дотянуться губами и лбами до пригвожденных стоп Спаса.


Мне было страшно. Сердце билось, как голубица, пойманная в силок. Я заглядывал в пустые глазницы черепов, как в бездну…
Ещё у меня такое чувство возникало, когда будучи школьником через пыльное окно лазил на шатровую крышу семейного общежития, где в одной из узких комнат обитала наша семья. Высота манила чувством свободы, а на земле как будто лежал невидимый магнит, притягивающий, заставляющий сделать над собой усилие, чтобы заглянуть за край позеленевшего шифера. Вот моя голова уже уперлась в проржавевшее ограждение. Гляжу туда, откуда растут старые тополя. На меня в упор смотрит бездна…


Нет, я не видел её глаз, но зато на всю жизнь запомнил это ощущение. Так смотрит в упор хищник, готовясь к последнему прыжку. Но одновременно страх сковывал меня, прижимал к пыльному шиферу, заставлял повернуть назад...
Тогда в храме я также смотрел в глаза смерти, и смерть смотрела на меня пустыми глазницами Адама… Страх, как и на крыше, покалывал мое тело, я вырывался из рук бабушки, хотелось убежать на улицу, чтобы больше не видеть этих манящих и безмерно глубоких глазниц. Я плакал и безотчетно понимал, что страх смерти привел в душный храм всех этих людей, старух.


Распятие, словно ограда, стояло между двумя мирами. Спаситель раскинул свои изможденные руки, пытаясь удержать мир от страшного падения. Старухи упирались лбами в ноги Христа, так как я упирался в проржавевшее ограждение, страшась заглянуть за край человеческой жизни…

Автор: 
Олег Алёшин
Читайте также:
Наверх